Как мы усыновляли детей

Специально для журнала Grazia я поговорила с тремя совершенно разными семьями, которых объединил опыт усыновления. Нам, людям, не вступившим на этот путь, часто бывает трудно понять «Зачем?» Мы можем понять, когда люди идут на усыновление, если не могут завести собственного ребенка по медицинским показаниям. Но когда на усыновление идут семьи, способные родить самостоятельно, общество испытывает противоречивые чувства. Зачем им это нужно? А своих не хотят? Поговорив с тремя мамами, мне стало понятно, что их всех объединяет умение адекватно управлять своими ожиданиями. Человеку свойственно романтизировать эмоциональные моменты. Мы собираемся в школу на выпускной бал, представляя себя королевой танцпола, и рыдаем в туалете, когда все идет не по плану. Мы ждем предложение руки и сердца от мужчины мечты, и злимся, когда наша свадьба идёт в разрез с нашими преставлениями. Мы приносим домой первого ребенка и плачем ночью в подушку, потому что он не милый, обожающий нас ангелочек, а требующий внимания орущий младенец. Мы думаем усыновить розовощекую девочку и ждем от неё вечной благодарности, а она бьется головой о пол и просится к маме-алкоголичке. Что же отличает семьи, решившие прийти в детский дом и уйти домой с чужим ребенком?

Лена и Юра воспитывают двух приемных детей, Максим (5 лет) и Миша (3 года).

0170_44330

Мы пытались завести своих детей, но быстро стало очевидно, что с помощью ЭКО можно потерять здоровье. Я понимала, что моим детям нужна будет здоровая мама.  Я и до брака знала, что хочу усыновить ребенка. С мужем мне повезло, у него не было предубеждений к усыновлению. Для нас дети – это любые дети, не важно, свои они или чужие. Мы подумали месяца два, и я записалась в школу приемных родителей. Это обязательные бесплатные курсы при районных центрах психологической помощи. 1,5 месяца занятий раз в неделю.  На них пытаются объяснить, какие могут быть сложности, как с этим бороться. Но в целом это теоретические знания. Они все равно не объяснят нюансов, что и как именно ты почувствуешь, в какой момент настанет паника и что с этим делать. ШПР –  самая длительная часть подготовки, остальные документы собрать легко, – там всего 6 или 8 пунктов, 1,5 месяца на все сборы. Опека очень быстро рассматривает заявление и выдает заключение.

Мы с мужем не святые и честно признаем, что психологически не готовы на детей со серьезными сложностями по здоровью, мы готовы вкладывать время и силы в образование и воспитание. Сейчас 90% кандидатов в усыновители мечтают о ребенке с голубыми глазами, белокурыми кудрями и, в идеале, это должна быть девочка. Но в основной массе от славянских детей отказываются социально неблагополучные родители (пьющие или с наркозависимостью), процент сирот от погибших родителей или отказников от молодых мам ничтожно мал. Зато есть много “национальных” детей. От них отказываются те, кто приехал в столицу и попал в сложную жизненную ситуацию. У нас нет никаких национальных предубеждений. Наш старший – киргиз, младший – узбек.

IMG_20160803_102134.jpg

Мы рассказываем им, что взяли их из домика, куда попали дети, у которых не было родителей. Смысла скрывать усыновление нет. В пубертате как свои дети будут вам заявлять: “Зачем ты меня родила?”, так и приемные скажут: “Зачем вы меня взяли?” Этого периода сложно избежать. Кроме того, все они в определенном возрасте хотят посмотреть на биологических родителей. Все удовлетворяют любопытство и возвращаются домой. Наши дети попали к нам не одновременно. Мы взяли старшего, когда ему было 9 месяцев. Подождали, пока он будет морально готов, и только тогда взяли младшего. Мы считаем, что благодаря этому перерыву отношения между ними развиваются гладко.

1

Вокруг усыновления много мифов. Люди представляют себе маму, которая приходит в детский дом со спасительной миссией, видит своего малыша, он раскидывает ручки, кидаются к ней на шею, и они уезжают домой жить долго и счастливо. Это очень далеко от реальности.  Дети, которые находятся в системе с рождения, не знают, что такое “мама”. Они в системе выживают. Вы ждете в кабинете знакомства, вам приводят маленького, запуганного зверька. Он с радостью примет от вас игрушку и конфету, но предпочтет съесть ее сразу и под столом, чтобы никто не отобрал. Никакой буйной радости и прыжков на месте не стоит ожидать. Это всё иллюзии, которыми живут люди, а когда это не случаются, они сильно расстраиваются. Первые дни, недели или месяцы дома выглядят непросто. Ребенок проверяет на прочность всех: что можно, что нельзя, как с этим бороться, что ему позволят. Представьте, что вы взяли домой сына кого-то из знакомых и пытаетесь наладить общение с абсолютно чужим ребенком. По сути, вы друг друга боитесь. Залог успеха здесь – абсолютная стабильность взрослого. Если изо дня в день он говорит одно и то же, установленные рамки и правила неизменны, ребенок привыкает, к нему приходит спокойствие, что он на своем месте в семье, он под защитой, его взрослые способны контролировать любую ситуацию. Своим поведением и правильной реакцией мы отучили младшего ребенка биться головой об пол недели за две. В целом, с их поведением нет проблем, и их наблюдают только психологи на развивающих занятиях. Лично я обращалась к психологу всего 4 раза и только с первым ребенком. Он будил во мне такие чувства, о наличии которых в себе я до 32х лет не подозревала.

В школе приемных родителей рассказывают истории о том, как некоторые выбирают детей. Они приходят и смотрят: эта девочка так ест банан, а эта по-другому. Мы же изначально понимали, что не сможем выбирать и постарались максимально четко сформулировать свой запрос в банке данных. Мы сразу планировали усыновлять, поэтому и разрешение в опеке получали на усыновление. Детей с полным статусом, которых можно усыновить, значительно меньше, чем тех, кого можно взять под опеку. Кроме того, мы планировали взять мальчика. Во-первых, сейчас все хотят девочек. Девочки – это “такая прелесть”, и все хотят привести домой принцессу. Поэтому мальчиков остается больше. Во-вторых, мне лично психологически проще воспитывать мальчиков, девочки для меня менее понятны. Так мы взяли первого же ребенка, чью анкету увидели. И я не представляю, как можно сказать: “он мне не нравится, покажите другого”.  Со вторым ребенком было еще проще. В Москве на тот момент всех детей разобрали, –  за счет того, что появились выплаты на усыновленных детей, их стали брать чаще. Так что нам пришлось ехать в Мордовию. Наши знакомые, имевшие связи с домом ребенка, сказали, что в их крупном учреждении около 60 детей, но под усыновление можно взять только одного. Мы поехали знакомиться. Старшему на тот момент было чуть больше трех. Когда мы забрали младшего, ему было 1,9 лет. Разница между ними была ощутимая. Дополнительный год в системе значительно сказывается на психологическом поведении ребенка. Более того, в домах малютки в Москве работают теплые и душевные люди, в Москве у этих учреждений отличное обеспечение. В Мордовии подобной душевности нет, – лишь суровая система. В таких условиях ребенок приобрел крайне специфические навыки поведения, которые ухудшали изначальные особенности его здоровья. Я говорю сейчас о том, что часто ребенок из системы может падать на пол, биться головой, орать, устраивать дичайшие истерики, потому что в учреждении подойдут первым к тому, кто громче кричит. Нам пришлось приводить его в себя чуть дольше, и не без помощи невролога. Однако мы можем смело заявить, что у наших обоих детей депривации не случилось. Муж читает форумы усыновителей и изредка рассказывает ужасы оттуда.

IMG_4124 (1).jpg

Когда в твоем доме появляется ребенок, ты понимаешь, что на тебя сваливается груз обязанностей. Он от тебя зависит, ты должен его обеспечить всем необходимым, твое время тебе больше не принадлежит. Аналогичные чувства испытывают приемные родители. За исключением одного нюанса, о котором никто не говорит. Биологическая мама при беременности, с нуля привыкает к своему ребенку. Есть инстинкты, есть хоть какая-то связь с этим ребенком. В ситуации приемного родительства ты получаешь двух-трех годовалого ребенка, и вы учитесь друг друга понимать. День за днем вы привыкаете к друг другу, и начинается диалог. Мы прекрасно понимали, что сразу полюбить его не получится. Это просто невозможно. И рассказы про то, что у кандидатов при знакомстве «ничего не екнуло в груди» наводят на мысль, а готовы ли эти люди на самом деле на такой поступок. Со временем возникают положительные привязанности, чувства. Люди гипертрофируют собственные ожидания, рисуют себе идеальные картинки из красивых журналов, сталкиваются с реальностью и необходимостью преодолевать сложности и работать над собой, впадают в отчаяние и депрессию. Этим вызвано такое колоссальное количество возвратов. Особенно часты возвраты в подростковом периоде. Люди живут с этим ребенком, а когда наступает переходный возраст, они “вдруг” понимают, что с этим ребенком у них нет ничего общего, они не справляются с ним и не находят ничего умнее, чем вернуть его обратно государству. Такое вот двойное предательство. Вообще система не совершена, и очень многие дети на всю жизнь застревают в интернатах, потому что у них есть матери, которые появляются раз в три месяца. Их не лишают родительских прав, они от детей не отказываются, а значит, их никто не может забрать. Очень мало людей готовы взять ребенка постарше, существует миф о «точке невозврата лет с 3х», когда ребенок уже кардинально испорчен системой и полноценный вход в семью для него невозможен, поэтому многие дети с такими непутевыми кровными родителями сначала  живут в доме малютки, а с пяти лет попадают в интернат, откуда попасть в семью удается единицам.

Александра Александрова  и Уткин Денис, 15 детей, от нуля до 18ти.

02112016_low (92 of 112).jpg

Своих детей у нас трое. Самая старшая (18 лет) и самые младшие (двухлетние близнецы). Остальные – приемные. Но в целом, они, конечно, все наши. Усыновление произошло не сразу, – это процесс, растянутый на 11ти лет. Когда я взяла первого ребенка, мне не приходило в голову, что у меня будет многодетная семья.

Если бы мне кто-нибудь сказал 11 лет назад, что у меня будет столько детей, я бы ответила, что человек меня плохо знает. Однако всё время оказывалась какая-то ситуация, когда просто нельзя пройти мимо.

Я считала, что образец нормальной семьи – это двое детей, мальчик и девочка. Но жизнь внесла свои корректировки. У детей, которых я брала в семью, оставались в системе браться и сестры. Как можно взять одного, оставить другого и рассказывать потом ребёнку, что у него в детском доме растёт сестра. После первых у меня не было цели кого-то взять. Но возникали ситуации, в которых вставал выбор: либо я беру, либо ухожу в сторону.

С таким количеством детей нам пришлось ввести правила. Я сама не режимный человек, так что к режиму мы пришли постепенно, с увеличением детей. У всех малышей, а их у нас шесть, есть четкий распорядок. Они сами знают, что за чем идет, им можно не напоминать. Они знают, что после обеда мы встаем, умываемся, идем на горшки, а потом спать. На ночь мы их по очереди купаем, и не каждый день. Кроме того, у нас есть папа, бабушки и няня, которые помогают.

02112016_low (34 of 112)

С первыми детьми все правила нарушались. Но когда детей много, то новый ребенок уже встраивается в коллектив, так как система стабильна и в ней существуют процессы. Например, если ребенок друзей плохо ест, он приходит к нам в гости, и видит, как за столом сидит много детей и едят. Скорее всего он тоже сядет и будет есть со всеми даже то, что дома никогда не ест. Таким образом дети просто встраиваются в систему и стараются не отставать от остальных, так как сила уже на стороне большинства. Но здесь многое зависит от мамы, – нужно уметь принимать ребенка сердцем, не обращая внимание на какие-то раздражающие моменты или нарушение правил.

В процессе усыновления от женщины в целом очень многое зависит. Обычно инициатива взять ребенка идет от женщины. У меня было все просто, – я вышла замуж, имея уже практически финальное количество детей. Мы с мужем взяли еще 4х после того, как поженились. Плюс мы родили близнецов.  Я брала детей, когда была одна. Мы постепенно с ними учились жить вместе: до шестого ребенка я работала на трех работах, включая работу в офисе. Сейчас я тоже занимаюсь несколькими проектами, но все они дают возможность работать из дома. Пол года назад я стала фотографом. Я уже даже делала выставку фотографий в Санкт Петербурге. Я училась на своих детях. Если раньше я не любила просто так ходить по улице, то теперь мне это интересно. Прогулка для меня приобрела особый смысл.

Мне кажется, для женщины важно иметь увлечение и заниматься не только домом, но и тем, что им нравится. Мне комфортнее, когда я работаю. У меня есть дело и мозг не простаивает, а также идет стаж. В то же время мне не нужно ходить в офис, а значит, у меня есть возможность много времени проводить с детьми. Регулярно в течение дня мы можем пообщаться, посидеть вдвоем или группками. Когда мы рисуем, например, мы сидим по 3-4 человека. Старшие вечером смотрят с нами фильмы. Так же мы ходим вместе по каким-то делам или на кружки, – я беру с собой двух-трех, и мы общаемся в дороге или на занятиях. С некоторыми мы вместе готовим. Делать это нужно часто, – при таком количестве людей мы готовим на один раз и три раза в день. Завтрак у нас готовит няня, полдник – что-то покупное. Старшие умеют готовить себе сами. Младшие очень любят помогать: раскатывать, насыпать, подносить, убирать.

1ф.jpg

В целом, понятие формата семьи у меня с годами эволюционировало. Когда мне было 22 года, я разводилась с первым мужем, и у меня был один ребенок, мне было страшно остаться одной. После этого я была замужем еще 2 раза. Последний раз я вышла замуж 3 года назад. У меня было 8 детей, и я была в процессе усыновления 9го. Муж присоединился ко мне в этом, и впоследствии мы родили двух близнецов. После чего опека попросила нас взять еще двух детей с инвалидностью, у которых за много лет не было ни одного просмотра. Сейчас у нас с мужем пятеро детей с синдромом Дауна. Когда я брала первого ребенка 11 лет назад, я точно знала, что детей с инвалидностью, а тем более ментальной, я брать не буду. Я не медик и считала, что с такими вопросами не справлюсь. Но спустя 6 лет я совершенно случайно наткнулась на фотографию маленькой девочки с синдромом Дауна, которая была очень похожа на меня. Я поняла, что девочка моя. Было страшно, я считала, что это ничего не понимающие люди, не способные к развитию. Когда я начала изучать вопрос, мой мир перевернулся. Оказалось, что мифы и легенды не соответствуют действительности. Я узнала о Пабло Пинеда (испанский актер с синдромом Дауна, преподает в институте, снимается в фильмах, имеет диплом в области педагогической психологии), стала находить много интересных историй о людях с синдромом Дауна, например, о девочке-фотомодели. И тогда я поняла, что мне не важно, есть ли у моей девочки синдром. Я за ней еду. В марте ей будет 6 лет. Она изменила всю нашу жизнь. С ее появлением в доме наши дети-подростки стали мягче. И если в начале она не ходила и не говорила, то дома она начала очень быстро развиваться. Мой бывший муж её обожал и считал своим ребенком. И даже когда мы развелись, он платил алименты. И до сих пор интересуется именно Машей. Позже я поняла, что дети с инвалидностью незаслуженно живут взаперти, и захотела вытащить кого-нибудь еще.

С первым ребенком у меня был общераспространенный страх, – а вдруг я не полюблю. Тогда я еще читала форумы. Например, люди писали, что нервирует запах. Когда я его забирала, я его обнюхала еще в детском доме. Нюхаю макушку и понимаю, что пахнет булочками и молоком, – чем-то родным и домашним, что сразу хочется обнять и не отпускать. Если ты не принимаешь ребенка изначально, наверное, не стоит брать. Многие усыновители долго собирают документы, – фактически они берут это время для осознания и принятия. Женщина, которая собирается родить, привыкает к этой мысли 9 месяцев. Учится чувствовать ребенка, готовится, покупает вещи. Мы тоже готовимся, – ходим в магазин, выбираем кроватки и тд. У мамы идет гнездование.  Лично я любила своих детей уже на стадии оформления документов. Я могу полюбить по фотографии. Принимая ребенка, я принимаю его всем сердцем. Он в любом случае уже мой.

Александра и Владимир Скробан, дети Андрей (4 года) и Витя (2 года)

884759.jpg

С самого начала наших отношений мы обсуждали, как может выглядеть наша семья, и думали, что родим несколько кровных, а потом обязательно усыновим еще одного. По ходу нашего взросления, как пары, мы приняли решение сначала подготовиться финансово. И однажды 14го февраля мы сели и решили, что пора. И не важно, кто придет первым – своерожденный или приемный. На следующий день мы посмотрели фильм Ольги Синяевой “Блеф, или с Новым годом!”, и Вова сказал: “Мы должны оттуда выхватить хотя бы одного”. С этого момента у нас началась активная подготовка.

Вова работает актером, это была весна, и у него не было возможности пройти школу приемных родителей. Поэтому мы приняли решение с весны до лета готовиться самостоятельно, а летом пройти школу. Мы читали о депривации и адаптации, искали любую полезную информацию. Я хотела больше узнать от самих семей, видеть реальные истории. Читала интервью, искала блоги людей, которые могут рассказать открыто о своем опыте. Тогда я поняла, что обязательно буду вести блог, когда стану приемной мамой. Эта информация бесценна. Тебе настолько страшно, ты не знаешь, к чему быть готовой. Этот опыт уникален, его нет на каждом шагу. Обычно ты не можешь сходить в гости к друзьям и посмотреть, как же это жить с приемными детьми. В своем окружении мы были пионерами.

Мы хотели взять ребенка в возрасте от трех до пяти лет. Но когда мы обратились в опеку, нам сказали, что детей нет. Мы согласны были на пару (с братом или сестрой) и постарше, но нам сказали, что на них тоже очередь. В течение следующих дней мы смотрели базы, и этот опыт оказался очень сложным. Ты выбираешь ребенка, уже примеряешь на себя роль его мамы, звонишь, спрашиваешь, а тебе отвечают, что к ребёнку нельзя попасть, тк его уже забрали или к нему пришли потенциальные родители. И так раз за разом. Ты понимаешь, что нужно радоваться за человека, который, вероятно, нашёл семью. Но лично ты в этот момент переживаешь потерю.

85943

В целом, я циник и трезво отношусь к перспективе первой встречи. Все эти романтические истории о том, как мама встретила “своего” ребенка, как у неё что-то ёкнуло, – я в них не верю. Я не знаю, что там может ёкнуть к незнакомому человеку, которого ты видишь первый раз. Я не рассчитывала на какую-то вспышку. Главное, чтобы не было явного отторжения ни у меня, ни у ребенка.  Мы решили, что выбирать мы не будем. Мы ничего не знаем о ребенке, здесь он выглядит так, а дома окажется совершенно другим человеком. Возьмем, а дома будем разбираться, кто он такой и учиться его любить.

Прошло три месяца. В тот день врач, который помогал мне восстановить спину после дтп, сказал мне, что пришла пора беременеть. Я обрадовалась и позвонила с этой новостью мужу. Через несколько часов раздался звонок из опеки с предложением в течение часа дать ответ, готовы ли мы приехать и познакомиться с двумя детьми, которые еще пока не в системе, так как совсем недавно были изъяты у мамы и находятся в больнице. Я знала только то, что им 2,8 и 1 год и их имена и что нужно ехать 5 часов на машине в другой город. На следующий день мы купили автомобильные кресла, одежду и поехали за ними. В больнице мы увидели детей, узнали, что у них не было по документам свободного статуса, т.е. их мама не была еще лишена родительских прав. Андрюша меня сразу ударил, и я посчитала это хорошим знаком. Значит, он еще разделял людей на чужих и своих.

Когда детей изымают из семьи, их отправляют в больницу. А оттуда они уже идут “по этапу” в дом ребенка. Мы успели приехать до того, как процесс был запущен. Органы опеки подготовили документы за один час, и мы сразу повезли их домой. Так за один день мы стали родителями детям, зная только их возраст, имена и обстоятельства, при которых их изъяли. Пять часов в дороге дети ехали в ужасе, молча, схватившись за руки.

Они были в тяжелом состоянии еще долго. Когда мы выходили за пределы квартиры, они впадали в заторможенное состояние. Внешне они казались очень послушными. Они не бегали, не прыгали. Они могли часами ждать, сидя на одном месте, застывая от ужаса. Дома они привыкли к нам, видели нас постоянно. Но за пределами дома они чувствовали опасность, боялись каждого взрослого, и в особенности больницы. Когда у нас уже зарождалась привязанность, выход из дома стал нести другую угрозу. Они боялись нас потерять.  Если в гости заходил какой-нибудь человек, они очень нервничали, и происходил откат.

Они много пережили в семье. Их мама очень молодая. Она сама из детского дома, и её мама тоже была сиротой. Это цикл, который трудно разорвать. У Андрея и Вити разные травмы, потому что разный возраст. Витю в 8 месяцев били ремнем по голове, об него тушили сигареты. В 10 месяцев Витя был изъят первый раз. Его положили одного в больницу. Потом вернули маме с предупреждением, что это последний раз. Через некоторое время она привезла их в какой-то притон и оставила одних. Еды там не было, дети были на грани смерти. И там их нашла полиция. Она в целом часто бросала их одних, и Андрюша был вынужден заботиться о младшем брате. Очень долгое время он проявлял гиперопеку над братом, мне приходилось его буквально оттаскивать от Вити и объяснять, что у брата есть мама, которая теперь меняет подгузник, кормит и поит. Я каждый раз напоминала ему, что больше он не должен этим заниматься, он тоже маленький. Получается, что он не рассчитывал ни на кого. Он постоянно контролировал, в каком состоянии находится младший брат. Во время приема пищи он постоянно повторял: “А Вите? А Вите не забудь, а Вите тоже дай, и Вите хлебушка отрежь”.

050932.jpg

Когда мы привезли их домой, муж уехал на гастроли на 4 дня. Я осталась одна с двумя шокированными детьми, которых только что вырвали из семьи. Витя, годовалый ребенок, который должен был бы активничать, долгое врем лежал неподвижно там, где его положили. Он просто исчезал. Андрюша пытался что-то изучать, но оба не умели играть. У них в принципе не было такого навыка. Они могли лишь рассматривать игрушки, а потом вместе залезали на меня. На прикосновения они реагировали крайне болезненно. При этом, когда до Андрея дошло, что происходит, и что к маме он уже не вернется, пришла адаптация. Наши отношения начались с криков “Где моя мама? Отвезите меня домой. Я хочу к маме”. Решать такую ситуацию можно только путем разговоров, – это единственный инструмент, который есть у приемного родителя, да и у родителя в общем. Я говорила всё, как есть. О том, что я понимаю его чувства, что ему страшно, но что с мамой он, к сожалению, больше увидеться не сможет, потому что мама не справлялась. Я постоянно повторяла, что мы с ними навсегда и никуда не исчезнем. Ребенку этого достаточно, ему становится легче. Сначала ты проговариваешь это чаще, потому что ребенку плохо. Потом вы периодически возвращаетесь к этому разговору. Мы, например, часто рассказывали сказку про двух кроликов, которых усыновили зайчики. Дети её обожали. Я сразу предложила называть меня мамой или Сашей. Андрей выбрал “маму”, но так же он называл и биологическую мать. И только позже он  стал говорить о ней “Катя”.

Я поняла, что я их мама в тот момент, когда их увидела и приняла решение. Я уже тогда поняла, что люблю их, как мама.

4756

Если ты не любишь детей, ты не будешь тащить их к себе в дом. А значит, я люблю своих детей. И это не физиологическая влюбленность, а осознанная волевая любовь. Это решение, это каждодневный труд и работа. Я приняла решение, что я люблю их. А дальше мое тело подстроилось под мои решения и пришла влюбленность. Это когда ты целуешь ребенка не потому, что ты мама, а он ребенок. А потому что ты не можешь не целовать, ты хочешь его съесть с чаем, такого вкусного. Часто приемные мамы, которые рожали сами, сравнивают чувства. Но невозможно сравнить высокий уровень окситоцина, который приходит после рождения ребенка, с осознанной любовью, когда ты просто заботишься о нем и терпишь его выходки, не имея гормональной поддержки. Это больше похоже на зрелый брак, когда ты живешь с этим человеком и тебе надо трудиться, чтобы испытывать подобные эмоции. Представь себе такой период, когда эмоции притихли, а твой партнер пришел домой, например, пьяный, и ведет себя неприятно. Не будешь ты испытывать влюбленность в этот момент, но это не значит, что ты его больше не любишь. При должных усилиях влюбленность снова разгорится. Это же можно спроецировать на отношения с приемными детьми. Ты не чувствуешь эйфории влюбленности и их раздражающее поведение не смягчается взаимной нежностью здесь и сейчас. Но это только вопрос времени и усилий. Признание с первого дня того факта, что я их люблю и они мои, дает им уверенность в жизни. У Андрея была такая игра: он притворялся глухим, когда я говорила, что я его люблю. Мне приходилось снова и снова повторять эти слова, потому что он снова и снова переспрашивал. Для него это терапия, как еда или мамино молоко. Мне кажется, это и есть любовь.

Источник: журнал Grazia.

Читайте так же о жизни в роли мачехи.

ХОТИТЕ ПОЛУЧАТЬ ТЕКСТЫ НА ПОЧТУ?

Напишите свой е-мейл и нажмите ’Подписаться’